Первые два года своей жизни Асик совершенно не помнил, но не переживал по этому поводу, будучи уверенным, что помнить там не о чем. Раз не зацепилось в памяти, значит, не происходило ничего интересного. Зато потом…

Потом интересным оказывалось абсолютно все, что он видел, слышал, нюхал, трогал и пробовал на зуб. Если, конечно, мама не возражала. Она очень добрая, но разрешала почему-то не все. И тогда он злился, топал ногами и кричал на маму, не желая слушать объяснений. Она не обижалась, только смотрела на сына печально и вздыхала:

- Эх, Асик, Асик… какой же ты еще глупыш.

Никто, кроме мамы, не называл его так. Отец признавал только полное имя – Аскен, а бабушка кликала коротко: Аск. А больше он и не знал никого. Из всех домочадцев именно мама больше всех натерпелась от своего непоседливого Асика. Отца мальчик всерьез боялся и был при нем тише мыши. Бабка, по старости почти не выходившая из дома, на внука обращала внимание редко. Возилась себе у печи либо сидела за прялкой, ворча под нос что-то сердитое. Наверно, он виноват в том, что мамы теперь с ними нет. Все-таки обиделась?

Ничего, Асик ее найдет и уговорит вернуться. Ведь нельзя же так: взять и бросить единственного сына на скрюченную от болезней бабку и вечно хмурого, неразговорчивого отца. Это нечестно. Но упрекать он маму не станет, а то вдруг она обидится еще сильнее и не захочет возвращаться. Просто скажет, что без нее – никак. И пообещает вести себя хорошо.

За стенами дома уже который день бушует метель. Снегу навалило столько, что отец не успевает разгребать. По утрам дверь на улицу не откроешь, и окна все залеплены, ничего за ними не видно. А ведь окна расположены высоко: Асик, хоть и догнал в росте бабку, дотянуться до нижнего края наличника не может. Да и на что там сейчас любоваться - одни сугробы, половина жизни среди них прошла. Кусачие белые хлопья, косо летящие над землей, надежно спрятали озеро, на берегу которого стоит дом, и сосновый бор вокруг него. Ничего не осталось, кроме снега.

Откопав наружную дверь и окна, что позволяло не жечь лучину днем, отец вернулся в дом продрогшим и еще более злым, чем обычно. Он долго отряхивался в сенях, ругая непогоду последними словами. Затем с топотом ввалился в кухню, повесил на крюк тулуп и меховую шапку и приложил ладони к теплому боку печи, продолжая ворчать.

- Аскен, ты скотину кормил? – рявкнул он в сторону жилой комнаты.

Мальчик, сидящий на корточках перед топкой второй печки, подкладывая туда по одному аккуратные полешки, вжал нечесаную голову в плечи:

- Еще нет, я печь топлю.

- Долго копаешься, шевелись давай!

- Я сейчас, я быстро.

По стеночке проскользнув мимо родителя, Асик выскочил в сени и тут же пожалел, что ничего на себя не накинул: там было не намного теплее, чем на улице, и шубейка не помешала бы. Но хоть не совсем темно, поэтому он решил не терять время на то, чтобы зажечь фонарь. Ветер метет с другой стороны, и до окошек, что в сенях и в скотном дворе, сугробы еще не дотянулись. Пробежавшись по длинным узким сеням, Асик свернул в еще более узкий тупичок и толкнул низенькую дверку, которая вела в пристроенный к избе двор.

Его встретило нетерпеливое блеяние двух коз, вздохи Сивки и сонное куриное бормотание. А приди он с фонарем, еще и петух заорал бы. Этому старому дураку все равно, какое время суток: раз увидел свет, нужно кукарекать. Поэтому ночью по нужде они с фонарем сюда не ходят, пробираются на ощупь, чтобы всех в доме не будить и лесное зверье не приманивать петушиным ором.

Отец уж который год грозится пустить в суп этого горлопана, да что-то все откладывает. Хотя, какой из него суп: старый, жилистый, кожа да кости. Его варить-то полдня придется, не прожуешь. Но с другими петушиными обязанностями старикан справляется хорошо и охотно, так что пускай себе кукарекает на здоровье.

Торопливо набив огромную корзину сеном, хранящимся здесь же, под крышей, Асик с грехом пополам стащил ее по шатким ступеням лесенки. Внизу было еще холоднее: сильно тянуло из-под наружной двери. Бросив пару охапок сена лохматому коренастому мерину, он подтянул корзину к загончику с козами и откинул крюк на дверце, в которую уже ломились две рогатые вредины.

- Но-но! Не балуй, зар-раза! – прикрикнул он на коз, подражая интонациям отца.

Мальчик их еще побаивался, хоть и не так сильно, как в те времена, когда был совсем маленьким - ниже ростом, чем серые с черным, шустрые и шкодливые твари. Рога у них длинные и острые, бодаться любят. Но больше всего Асика пугали козьи глаза, желтые и с горизонтальными зрачками. У скотины с такими глазами на уме могут быть одни пакости, это вам не добряк Сивка. Раньше мама не давала его в обиду, а теперь – все сам…

Он быстро переложил сено из корзины в ясли, отбиваясь от нахальных выпадов коз. Одна все-таки боднула пониже спины, а вторая нарочно наступила острым копытом на ногу. Отвесив обеим чертовкам по паре пинков, Асик запер за собой дверцу загона. Так, теперь куры. Все-таки темновато здесь.

Земляной пол хлева с многолетними наслоениями трухи пружинил под ногами, несмотря на холод. С трудом откинув тяжелую крышку ларя с зерном, Асик зачерпнул обеими руками ледяные крупинки и ссыпал их в куриную кормушку. Кажется, немного зерна упало на пол. Ничего страшного: никто же не видел, а мыши потом подберут и спасибо скажут.

Вот и все, осталось только яйца собрать. Шаря в соломе в поисках вкусных куриных гостинцев, Асик передернулся, представив себе, что сейчас пришлось бы кормить еще и кабанчика. Какое счастье, что с наступлением холодов отец заколол этого жирного подслеповатого обжору! Козлят, которых постигла та же участь, было жалко, а мордастого свинтуса – ни капельки.

Очень хотелось вернуться в избу бегом, но пришлось идти осторожно, чтобы не раздавить сложенные в подол рубахи шершавые бурые яйца. Сейчас бабка сделает яичницу со шкварками, нажарит ржаных лепешек. Асик так живо представил себе скорый завтрак вкупе с душистым травяным чаем, что в животе заурчало и заквакало на разные голоса. Даже петух отвлекся от зерна и подпел, чучело недощипанное! А руки с ушами совсем заледенели, поскорее бы к печке прислониться. И настоящего хлеба захотелось. Но бабка не в силах его вымешивать и выпекать в большой печи. А мама ушла еще летом.

После завтрака, прошедшего, как и положено, в сосредоточенном молчании, бабка убрала со стола и прилегла на печь немного отдохнуть. Забившись в уголок, Асик тихо радовался, что во время трапезы ухитрился ни разу не схлопотать ложкой по лбу. Отец, гремя ведрами, вышел из дома, плотно набил их снегом, а вернувшись, водрузил на плиту малой печки. Растает снежок, он парой ведер скотину напоит, а одно оставит бабке, чтобы обед приготовила.

- Ты чего расселся, как барин?! – медведем рыкнул он на сына. - И не зыркай на меня, волчонок, не то зашибу! Забыл, где книги лежат?

Асик молча метнулся к сундучку, притаившемуся в дальнем углу, и достал из него увесистый том в переплете из тонких сосновых дощечек, который лежал сверху.

- Вот-вот: садись к окну и читай, пока светло. Вечером проверю, перескажешь.

Сам отец неграмотный и книги различает по толщине и цвету переплета. Ему и невдомек, что эта уже прочитана, и теперь Асик может со спокойной душой до темна шуршать пергаментными страницами, предаваясь воспоминаниям и мечтам. В них всегда тепло, потому что там есть мама. А вечером, если отец вспомнит, что собирался проверить урок, Асик расскажет историю. Уж он придумает, что наплести, батя останется доволен.

Устроившись на лавке возле окна с книгой на коленях, мальчик бережно перевернул верхнюю дощечку, украшенную волнистым узором. Большая книга была сшита из листов тонкого пергамента, исписанных с обеих сторон плотно, почти без полей. Только на первом листе красовалась вычурная заставка в три цвета: сине-красно-золотая. Остальной текст исполнен черной тушью, а этим почерком – мелким, но красивым и разборчивым, Асик не уставал восхищаться. Никогда ему самому не научиться так писать! При воспоминании о собственных каракулях, на которые жалко изводить не только драгоценный пергамент, но и бересту, у мальчишки запылали уши. И ведь старается, честно старается, без дураков. А толку все нет и в скором времени не ожидается.
Но постепенно ровные дорожки строк, по которым он привычно скользил глазами, исчезли. Не стало отдельных букашек-буковок и червячков-словечек. Вместо них возникли сменяющие друг друга яркие картины, в которых замысловато переплелись правда и вымысел, печаль и радость, добро и зло. А в центре – сам Асик. Все это про него, он согласен быть только главным героем и никем другим. С тех пор, как его научили читать, Асик был убежден, что любая книга – волшебная. Ведь она – окно в другой мир, через которое можно не только заглянуть, но и проникнуть туда, приняв участие в событиях. Жаль, что всегда приходится возвращаться. А так как эту книгу он уже недавно прожил, то сейчас уходить в нее целиком не будет. Нет: перед тем, как перевернуть очередную страницу, Асик, как и собирался, позволит себе путешествие в прошлое.

Страница автора - http://proza.ru/avtor/nocrime 

Страница автора в Городе Мастеров - http://samizdat.radiomoon.ru/index/8-572